![Закладки наркотиков магазин](img/magazin-narkotikov-zakladki.png)
Игры света и теней, темных провалов и ярких поверхностей создавали полную иллюзию жизни этих домов. Я обращаюсь все-таки к слову. Хотя, в общем, следовало бы. Высоко в небе, зацепившись за ветку дерева, болтался кусок полиэтилена, отражая то красный, то зеленый отблески. Потом грузовики доставляли по нужным адресам молодчиков и выпивку, чтоб «завести» толпу… В таких делах всегда все неясно, все передернуто, концы в воду, в страшных персонажах с уголовным прошлым угадываются фигуры провокаторов…. Пока он полз к ней, он зацепился длинными нестриженными волосами за гвоздь, торчащий из доски. И не в нашей воле избавиться от него. Я восточный человек. Главный променад по-над морем находился в стадии последней отделки: часть его была уже выложена светлой, в серый песочек, керамической плиткой, но кое-где работы еще не были завершены и плитка в специальных контейнерах дожидалась утра, когда придут рабочие. У нее горячая грудь, твердые соски. А как же иначе? Он также знал, что рядом с норой, где в коммуналке жил он, глодал голую кость, на грязном кожаном мате, лицом вниз, лежала и ждала его маленькая дурочка без роду-имени. Их давно повыбили, как зубы, и они подернулись ядовитым дымом. Уши просверливали милицейские свистки.
Сколько у кого нефти, и как скоро она кончится или кончится ли вооб ще? Смогут ли, как выражались в советское время, сосуществовать натов. Основная идея романа – показать бессмертный психологический треугольник: человек – Бог – дьявол, накладывающийся на события, типажи и ситуации современного мира.
Запах нефти чувствовался даже из машины… Рядом на склоне холма неутомимо кивали своими верблюжьими головами старенькие нефтяные «качалки», а вдали, на металлических платформах в море, высилось несколько буровых установок посовременнее. На Северном Урале, в Ивделе. Чтобы не класть голову под гильотину тоски, можно напиться водки и бредить. Какой конь-любовник, на котором она прискакала сюда из дикой азийской ночи, искривил ее горячие ноги? Варежка быстро повернулся к нему. Удивительно все же, как безлюдно вокруг.
Я всласть посидел в библиотеке, выстраивая хронологии государств и сводя их воедино, выкладывал исторические пасьянсы и анализировал ходы в «Большой игре», которую вели Россия и Англия в XIX веке за преобладание на Востоке. Она была такая серенькая, что одолевало искушенье — размалевать ее свежей кистью, разными красками. Рабочий день давно кончился. И весь он гудит, как пещера, в которую бросили камень. Все это покрывала наша власть. Она его ругала, это так. Классная фишка. Все наслаждения мира падают к ногам вчерашнего неудачника. Вторая вывеска, неприятно и нервно мигающая красными вспышками, скрывала за собой теплый пар, запах съестного и несколько столиков. Потом я увидел черный провал, боковой проход, уходящий в темноту, и немедленно шагнул туда. Так проходил день. Человек не есть его доски, посуды, шкафы, тряпки, дети-плети… холсты… да, и холсты тоже! В дворницком доме в Столешниковом переулке зимой неважно топили. Составить о происходящем собственное суждение. От арбатских огней рябило в глазах, и он зажмурился.
И все время, пока он застегивался и шарахался к двери, не в силах уйти, она молчала. Он ставил чайник на кухне, дожидался, пока у него из носика повалит белый густой пар, подхватывал чайник за ржавую ручку и заваливался к себе. Гунявый мрачно примолк. Он вбросил в крокодилье распахнутый рот серебряный выплес зелья. Но он не знал, что пожар в моей груди запылал не на шутку.
А то и на воздух пора. Сжечь, говоришь, в камине. Чистая пища, «халал». Снимки, которые я видел, особым образом резонировали во мне. Потом расхохотался. Они жестокие, они гудят. Старая Мара гоняла Хендрикье, замахивалась на нее ополовником.
Когда один из троицы говорил, двое других поддакивали, кивали головами, будто они были китайские бронзовые бонзы. Более того, я опять оказался на улице совершенно один. Она бы могла пересчитать его ребра. Короче, выследил я у одних тупых фраеров одну штуку. Я уже согласен был быть пронзенным и израненным ее хрупкостью, я сам готов был разбить ее вдребезги, только бы она проступила еще раз из темноты. Я его сама сделала. Свое имя архитектор начертал в зеркальном отражении: Мемар-Али. Галактические молоки. Не должно повториться ошибки начала века. В Москве такие интонации можно услышать, когда говорят о «понаехавших». За дверью зашаркали тапочки. Янданэ говорил все, о чем он все время думал. Счастье виделось ему по-разному. Еще сотни от нечего делать слоняются по бутикам, разглядывая бессмысленные сувениры, покупая наборы подарочной косметики или выпивку.
Он время от времени спал с девушкой по прозвищу Иезавель, а как ее звали по-настоящему, не знал никто, и он тоже. Под его ладонью оказалось круглое, мягкое — ее грудь. Все наслаждения мира падают к ногам вчерашнего неудачника. Мы сперва брызнем им в хари этой дрянью, потом повалим на пол и свяжем. Чтобы вернуть дыханье, он вытолкнул из себя:. Они меня потом поили чаем, кормили пирогами, я у них в гостиной картиночку-то и выглядел. Лежал без движенья, следя на потолке отраженье тускло-желтого фонарного света.
Было слышно, как за спиной хлопает огромный, отяжелевший от сырости триколор Азербайджана. Все еще у тебя впереди. Флюр, бедный. Докурив, он протягивал к ней жалкую руку. Пожилой человек шел к двери, охал, кряхтел на ходу. Меж беспорядочно рассыпанных, черных, обросших лишайником камней то здесь, то там виднелись покрытые мелкими цветами колючие ветки какого-то кустарника. Похлопала его по щеке. Такой вулкан, который может быть совсем маленьким, не выбрасывает ничего, кроме воды, пара и жидкой красноватой или серой глины.
Она хотела застонать от счастья, чуя его тяжесть, расплющиваясь под ним, но закусила губу, зубы крепко сомкнула. Может, с трех лет. От нее за версту несло самогоном. Выдернул из кармана припасенные черные шерстяные чулки с прорезью, один протянул Мите, другой живо натянул на голову. Тогда в чем дело? Будущее ускользало.
Иной раз у него что-нибудь прикупали. Кто-то должен был откупорить бутылку. Только дай. Без них любая история была бы только мрачным перечнем бесчестий и кровопролитий. Манат, следовательно, стоит столько же, сколько евро. Не нужен ты мне.
Я же, не в силах более удерживать внутри то, что было пережито за этот день, достал тетрадь и, примостив ее на уголке стола, чтобы она не слишком бросалась в глаза, принялся записывать… Про аллею шахидов, про пир Хасан, про Эмиля, дворец ширваншахов, эти дома без огней…. Классные ребята к нам приехали!.. Еще удар. Сонька-с-протезом подхихикивала над ней. Я понял, что в этот момент не она одна смотрит на меня, и хотя в кафе по-прежнему стояла тишина, я чувствовал, что карты отброшены и главная игра происходит сейчас между нами. Весь он состоял сейчас из дрожи, из легкой восточной дрожи, незримой веревкой привязывающей одно земное тело к другому. Зато толклись, как черная мошкара, гости, и можно было без лупы, нос к носу — мала, мала комнатенка для жизни, хороша лишь для любви — рассмотреть их. Мне Хендрикье сказала. Количество багажа на тележках было почти невероятно. Протез пугал жителей коммуналки. Знаете, как это бывает?
Современная глобализация сгладила различия между странами и континентами, по крайней мере в облике аэропортов. Причем чем невероятнее становилось его богатство, тем шире расточалась его щедрость. Это была почерневшая от времени пятиэтажка. Metropolitan Museum Cleveland Museum of Art. По первому впечатлению какой-то бесплотностью, «ломкостью» тела: она как будто не могла сидеть, не «сломавшись» в двух-трех местах, как кукла, оставленная в кресле наигравшимся ребенком. Я сам человек Востока. Web icon An illustration of a computer application window Wayback Machine Texts icon An illustration of an open book.
Схватил прядь в кулак, рванул. Books to Borrow Open Library. Это же его, Митин, выбор. На вид ему было лет сорок пять: плотный синий свитер без воротника и серая джинсовая куртка облекали спортивное тело. Водка водкой, а он все славно кумекал. Гунявый крякнул и вытащил из-за пазухи еще бутыль и брякнул ею об стол. Тагиев попросил дачу в Мардакянах. Фуникулер не работал. Первая вывеска на азербайджанском языке, еле тлевшая в темноте, привела меня к низкой полуподвальной норе, в которой размещался ночной магазинчик, где продавались пиво, вода, шоколад, какие-то печенья, орешки и прочая несъедобная еда международного производства. Нам принесли кебаб. Чтобы не класть голову под гильотину тоски, можно напиться водки и бредить.
А теперь здесь живет, наверно, полстраны Эта девушка, Иезавель, — что она делала тут?.. Кто-то, может, и был тут святой; кто-то, может, спасал население мирной деревушки во время налета чужих бородатых боевиков. Кому нужна его великая живопись? Его мучила жажда. Дрожит мелко, гадко, опасно, и дрожь не унималась, росла в нем, захлестывала его петлей. Его надо кормить часто, жирно, вкусно. Нарисовать на впалых щеках незабудки. В пространства и ландшафты, где эти, столь разные, культуры Востока выросли, где остались их корни и люди корней. Вытертые на сгибах. Дело было в ноябре. Это пугало меня. В следующем доме был такой же роскошный бутик обуви и изделий из кожи Sergio Rossi.
УДК (). ББК Ш5 (2-р) У Редакционная коллегия: Серия «Русская литература XX-XXI веков: направления и течения». Основная идея романа – показать бессмертный психологический треугольник: человек – Бог – дьявол, накладывающийся на события, типажи и ситуации современного мира.
Боже, сколько гула в мире. Скорей всего, для того, чтобы занять время. Я уже согласен был быть пронзенным и израненным ее хрупкостью, я сам готов был разбить ее вдребезги, только бы она проступила еще раз из темноты. Меня сожгут и в мои же холсты и завернут. Между их лиц медленно падал снег. Сразу делалось ясно, что это город большой. Знаете, как это бывает?
Пока он полз к ней, он зацепился длинными нестриженными волосами за гвоздь, торчащий из доски. Или шанс по-новому понять себя и мир? Однако вопрос друга прозвучал так неожиданно, что Тагиев был поставлен в тупик: «Что значит «исчезнет? Когда Цицианов подъехал к воротам Старого города, Гусейн-Кули выехал ему навстречу. Какие светились в полумраке каморы у них лица? Вороны в голых ветках тополей… Нет, не то….
Я рассмеялся и махнул рукой: уж чего-чего, а на цыганские штучки меня не поймаешь! Старорежимно, да. Он понял, что возлюбленная не с ним в эту минуту, и страх потерять ее проник в самое его сердце. Ни одного приятеля. Почему ты не сводишь с меня глаз?..
Я остановился. Все здесь вывернуто наизнанку 17 Очень, по предощущению, важного, если уж я в очередной раз решился на алхимическое претворение пространства в слово. Я чувствовал это очень хорошо: тем вечером город был ко мне благорасположен. И все же эта девушка необъяснимо притягивала меня. Внутри площади была еще одна выгородка, за которой почему-то стояла миниатюрная нефтяная «качалка», гоняющая по замкнутому циклу воду, и мавзолей, обрамленный кипарисами и небольшими деревцами вроде вишен, которые еще не цвели, но уже пробудились к жизни, тлеющей под красноватой корою и готовой вырваться, выстрелить кипенным белым цветом из набухших почек. Ни плана города, ни карты у меня не было. Мне эту аллею шахидов с себя стряхнуть хочется…. Кому нужна его великая живопись? Митя оттянул от горла свитер. На то они и люмпены. Ночью меня все-таки продуло. Ракушки служили эквивалентом денег.
Он сеял сомнения в сердце дочери. Он оценил ситуацию правильно. Он брехал, что ты художник. Все убранство ресторана составляли тростниковые циновки на стенах и сделанные из таких же циновок кабинки. Я стосковался, я опивался пространством и пьянел до тех пор, пока боль в горле, наконец, не вернула меня к действительности.
Она все время бормочет что-то про лошадей. Накануне не мог заснуть всю ночь. Отсюда начинается нефтепровод до берега Черного моря, до Батуми, где принимают нефть неутомимые танкеры. Такими женщины выходят или из хорошей бани, или поднимаются с ложа любви. Собачек лучше кормили, чем людей. Я скажу: «…Если бы пожелал твой Господь, то Он сделал бы людей народом единым. Здесь и сейчас было тихо, уютно, как будто мы попали в какой-то сельский уголок, который не ведает иных забот, кроме заботы садовода: где-то еще стояли грабли, где-то лопата. Дальше, как всегда бывает в таких случаях, меня понесло, я достал фотоаппарат и просто ушел в камни. Чем старше я становлюсь, тем меньше мне хочется что-то менять в своей жизни: она ведь непросто и не без ошибок строилась и только теперь более или менее сложилась сообразно моим представлениям о свободе, о творчестве и о любви. Ни дуновения. Я взглянул вверх. Выпьем за то, чтобы не погибнуть. И не о чем тут больше было балакать.
А что деньги у вас в заначке есть, Рамиль в этом нисколько не сомневается, Рамиль тоже прожженный, ого-го какой прожженный, ого-го!.. Основная идея романа — показать бессмертный психологический треугольник: человек — Бог — дьявол, накладывающийся на события, типажи и ситуации современного мира. Если человек беден, это не значит, что он не хочет веселиться. Он считал рожки: раз, два, три, четыре, пять. На желтой старой газете расплывались красные пятна помидорного сока. Когда под вечер я заглянул в кафе «Айгюн», компания в немодных черных куртках сдавала карты. Митя отмалчивался. Он шел по старому Арбату, высокий, длинный, худой, как жердь, чуть переваливаясь с боку на бок. Или пантера. Это был дворник Флюр из Столешникова переулка, бывший солдат, татарин и добрый человек.
А не ты! На то они и люмпены. Не существует свободы помимо сознания. Они любили то, что любят все крестьяне и что так трудно объяснить горожанину: запах навоза, слегка запревшей соломы, овчин, солярки и конского пота… Они не хотели никуда уезжать, не хотели обогащаться, война прогнала их из их рая. Когда он опять открыл глаза и покосился в сторону, он увидел, что рядом с ним шла женщина. Давно не стиранный халат; веселая улыбка, обнажающая десны — зубы повыпали, как от цинги. Прекрасный пережиток времен не столь отдаленных, как и щипчики для сахара…. Ни работу найти, ничего… Деревня…. Эта девушка, Иезавель, — что она делала тут?.. Злом, как оно есть. Она пронзалась копьями искр. То, о чем мы ведем речь, никогда не будет найдено посредством поиска, и однако только ищущий находит это. А сразу вслед за этой площадкой начиналась… девственная Земля. Было градусов семь-восемь тепла. Количество багажа на тележках было почти невероятно.
Манат, следовательно, стоит столько же, сколько евро. Бабушка тоже улыбнулась. Он приехал в Москву пытать счастья. А так… к чему она. Фонари бесстрастно освещали человеческую трагедию. Мы такие же.
В какой-то момент я буквально начал захлебываться прочитанным, и каждая книга утягивала меня еще глубже на дно, пока спасительная мысль не пришла мне в голову: если я не хочу, чтобы «тотальная география» оказалась устрашающей по объему компиляцией, достаточно намека на эту тотальность. Ну не старую же Мару приглашать в кабак, в конце концов. Прекрасно помню времена, когда в аэропорт «Домодедово» ходила обычная электричка, громыхающая, как бронепоезд и, к тому же, останавливающаяся на всех станциях. Иногда эти клубки были размотаны и цвета перемешивались, составляя какой-то неподвластный ни одному мастеру сиюминутный узор. И, однако, я брел по необитаемому городу…. Он понял, что возлюбленная не с ним в эту минуту, и страх потерять ее проник в самое его сердце. Мои привычки и предпочтения давно сложились. Когда уставал, кисть брал в зубы. Судя по «причесанной», вытянутой в одном направлении сухой траве, долина еще неделю назад была целиком залита паводком, да и сейчас на той стороне было мокровато. Он устал. Кто-то, оставшийся в тени, имел свой взгляд на неуправляемые исторические процессы. Он иной.]
Благодаря удивительному здоровью Тагиев прожил год и перед смертью велел похоронить его у ног своего друга, Ахунда Тураба:. Мы отлично прошлись. Но теперь она все время будет стоять за его плечом и дирижировать его поступками. Все люди в очереди были в черном. Для художника важна смерть на холсте, во вспышке краски. Он хотел есть, пить, курить, любить, а денег, чтобы заплатить за все это, у него не было. Она шла молча, гордо вскинув рыжекосую голову, тоже исподтишка косясь на него зеленым, как виноградина, глазом.